Любовь, которая никогда
Всю ночь шёл дождь. А утром вышло солнце, утро было прекрасным. Солнце создавало особую игру света и теней, которые бывают только в летние месяцы. Птицы уже не пели на заре, но воздух ещё сохранил свежесть и чистоту. Я ехал в поезде, смотрел, как мелькали черепичные и металлические крыши домов, станции, люди, и где-то внутри меня охватывало волнение. Через несколько часов я должен был прибыть в Москву и увидеть женщину, которую любил с юных лет. Ненадолго мысленно забывшись, я смотрел на обыденность за окном и слушал разговор соседа по купе, жалующегося на судьбу, а потом трепет охватывал меня с новой силой. Когда-то я был её студентом, и наша разница в возрасте не оставляла мне выбора. Даже после окончания университета – об этом нечего было и думать. Много позже, когда я ушёл во взрослую жизнь, и у меня появились другие женщины, меня не покидала эта долгая любовная нота. Она звучала тише или громче, но никогда не покидала до конца. Мы не виделись почти десять лет. До моего возвращения в Россию я долго жил за границей, так сложились обстоятельства, и вот теперь получил командировку в Москву и позвонил по знакомому номеру, который всегда был в моей записной книжке. Мы договорились, что я заеду к ней на кафедру (она всё ещё преподавала в университете), и мы сходим поужинать вдвоём. Меня тревожила предстоящая встреча, я боялся увидеть совсем не того человека, который жил в воображении. Я был серьёзно младше, достаточно молод и всё ещё свободен. Меня не разрушили прежние отношения, возможно, по причине природной отстранённости, нескончаемого поиска того, что не существует в природе. И к тому же мужчине не требовалось прилагать столько усилий, чтобы сохранить внешний вид. Она не была красива, но её глаза, её взгляд завораживали, глаза в которых таилось что-то невысказанное. Тембр её голоса звучал во мне. И так я ехал и размышлял, глядя на промытые дождем пейзажи, озарённые летним солнцем.
«Может быть, чаю с шиповником?» – спросил сосед по купе.
Мы ехали вдвоём, и он донимал меня рассказом об измене жены и предстоящем разводе. От чая я отказался. Сосед выглядел совершенно несчастным и подавленным. Он налил себе чай в крышку от термоса и продолжил:
«Она думала, что я на службе и привела его в дом. Я видел, как они шли по садовой дорожке, спрятался и решил посмотреть, что же произойдёт, и всё это время просидел в чулане. Дом бревенчатый, старый, сквозь щели в дверях мне было видно каждую деталь, представьте, каждую деталь её измены. Как низко и отвратительно!»
Мужчина сделал глоток и вытер глаза тыльной стороной руки.
«Меня эта сцена полностью разрушила, я решил, что лишу себя всех мужских признаков и почти сделал это».
«И что же?» – спросил я, отвлекаясь от своих мыслей.
«Она вызвала скорую помощь, полицию зачем-то. Я пролежал почти два месяца в больнице. Выл, не спал по ночам. Мне кололи сильные транквилизаторы, и в один момент я обрадовался, знаете чему?»
«Не представляю».
«Что больше не мужчина».
«Наверное, я бы тоже в некотором смысле был этому рад», – сказал я, нисколько не лукавя.
«Правда?»
«Не сомневайтесь».
Мы подъезжали к вокзалу. Я торопился выйти на воздух, взял с верхней полки дорожный саквояж и хотел попрощаться с собеседником.
«Наперёд знаю, что вы хотите пожелать. Но не стоит. Никаких добрых женщин не существует. Всего вам хорошего, молодой человек».
Я взял ключи внизу на стойке регистрации, поднялся в номер, принял душ и переоделся. В лаборатории нужно было быть завтра, и я отбросил все мысли о работе. Она меня не очень интересовала. Несколько раз я подходил к зеркалу, разглядывал своё лицо, поправлял волосы, ворот рубашки – будто снова превратился в семнадцатилетнего юношу, который собирается на экзамен. Через два с небольшим часа я должен стоять на пороге университета, как мы условились по телефону, поэтому решил немного прогуляться и привести голову в порядок. От метро пошёл пешком по направлению к университетскому саду. Ничего здесь не изменилось с моих студенческих времён. Всё те же аллеи со старыми яблонями и клумбы, засаженные пёстрыми бегониями. Студенты ушли на каникулы, по саду ходили влюблённые и семейные пары, крики детей прерывали тишину время от времени. Я присел у центрального фонтана на скамью, рядом с двумя парнями, один из которых наигрывал мотив какой-то песни на гитаре. Так прошло около получаса. Кафедра гуманитарных дисциплин находилась в левом крыле здания, седовласый охранник переписал мои паспортные данные, после чего я поднялся на третий этаж и постучал в дверь.
«Тамара…Тамара Николаевна», – сказал я. Сердце моё билось.
«Вадим, мальчик мой! Как я рада тебя видеть!»
Она встала из-за письменного стола. Мы обнялись. Я не мог оторвать взгляда от её лица. Она изменилась, как меняемся все мы, нельзя точно сказать, что именно изменилось в ней, цвет волос, за которым скрывалась седина или слегка располневшая фигура. Но время так и не сломало её образ, она всё ещё оставалась той женщиной, которая так потрясла меня своей свободой и внутренней силой. Я поцеловал ей руку и подарил букет белых лилий, купленных заранее в цветочной лавке. Мы вызвали такси и через четверть часа сидели в кафе у набережной. Зал был почти пуст, скучающие официанты лениво протирали бокалы, парень лет двадцати в сером фартуке смотрел в окно. Я окликнул его, и парень, прихватив с дежурного столика два меню, с беззаботностью, свойственной юнцам, подскочил к нам. Мы сделали заказ, и я мельком бросил взгляд вглубь зала, где певица в золотом, переливчатом платье и несколько музыкантов суетились у сцены, проверяя аппаратуру.
«Здесь будет громко?» – спросил я официанта.
«У нас по нечетным дням живая музыка. Но я могу пересадить вас в соседний зал. Музыки там не будет слышно», – ответил парень.
Мы перешли в соседнее помещение, столики там были ограждены друг от друга деревянными ширмами. Парень принес бутылку южноафриканского вина, в котором я прекрасно разбирался. Наконец-то мы остались одни.
«Как ты? Где? Знаю, что ты жил в Европе, а больше не знаю о тебе ничего», – сказала Тамара Николаевна.
Я принялся рассказывать о своей жизни во Франции. О переезде в ЮАР, о работе в биохимической лаборатории, о том, как я спал с винтовкой у кровати в Дурбане. О растущей ненависти к своей работе, как продолжал на неё ходить из года в год, мечтая когда-нибудь уехать на океанические острова и заняться живописью. Я рассказывал о смерти матери, о том, как долго и беспробудно пил и пролежал в клинике с алкогольной зависимостью. Обо всех странностях моей сложной и запутанной жизни. Сложно было уместить прожитое в несколько часов отведённого времени. Я торопился, глядя в тёмные, глубокие глаза женщины, сидящей напротив.
«Какая у тебя интересная судьба», – сказала она.
«Хватит на двадцать жизней».
«Ты так и не женился?» – спросила она.
«Боюсь, я не создан для семейной жизни».
Она покачала головой.
«Ты всегда был особенным учеником. И художником по натуре».
«Вы так считали?»
«Я замечала в тебе то, что не было у других. С такими взглядами тяжело жить».
Мне очень хотелось добавить несколько смелых фраз, рассказать о своих чувствах – бог знает, что происходило внутри меня. В конце концов, можно было сослаться на далёкое прошлое, но меня сдерживал необъяснимый страх перед женщиной, которая временами умела быть совершенно непроницаемой и непонятной. Мгновенный порыв, который, возможно бы, всё испортил. Эмоции захлёстывали меня, а разум твердил о том, что если она и относилась ко мне особенно, то не более чем как к бывшему ученику. Всё было слишком поздно: её молодость ушла, временной разрыв велик, да и к чему могли привести мои откровения и физическая близость, случись она вдруг между нами?
Менять свою устоявшуюся жизнь ей было незачем, а моя представляла из себя хаос, и в конечном счёте, все самые сверкающие снежные вершины остаются таковыми только на расстоянии, всё самое загадочное и прекрасное – в недосягаемости.
«Расскажите о себе, Тамара Николаевна», – сказал я тихим голосом.
«А нечего рассказывать, я ухожу со службы».
«Как? Почему?»
Она выдержала паузу, было видно, что она обдумывает ответ.
«Я проработала почти сорок лет на кафедре гуманитарных наук. Конечно, все мы совершаем ошибки, но никогда мне не могло прийти в голову, что я буду вынуждена говорить своим студентам, что война – это хорошо и правильно. Что убивать естественно для человеческой природы. Никогда и никто меня не заставит использовать мой жизненный опыт, мои знания и убеждения, чтобы доказать обратное. Тем более молодым людям, которые от меня зависят. За два с половиной года войны стало понятно, что я осталась практически в одиночестве. Каждое живое существо или приспосабливается к среде обитания, или погибает. Ты биолог, и должен понимать эту истину. Оказалось, что я не могу приспособиться. Страх высказать своё мнение превращает людей в подлецов и доносчиков. А я не хочу быть ни тем, ни другим. Поэтому приняла решение уйти, чтобы не дожидаться часа, когда у меня не останется выбора».
Я слушал её, не перебивая.
«Видишь ли, я даже не знаю твою позицию. Не могу быть уверена, что не пойдёшь и не донесёшь на меня за эти речи. Прости. Вот до чего мы дожили. Как живому человеку мне, конечно, страшно. Но не настолько, чтобы погрязнуть во лжи».
Официант подошёл к нашему столику, налить вина, я подал знак, что сделаю это сам. В смятении взял её руку в свою, мне она показалась необыкновенно горячей. Мной владели смешанные чувства: нежности, мужского покровительства и да, несостоявшейся за долгие годы, невозможной любви. Она не отнимала руки, и мне страшно хотелось прикоснуться к её трагичному, прекрасному лицу. Я запутался и не понимал себя, не понимал, почему и зачем всё так происходит.
«Тамара Николаевна, как Вы могли подумать?» – спросил я, не отпуская её.
«Прости ещё раз. Это отчаяние. Не понимаю, как могло случиться, что разум потеряла целая нация», – сказала она. «Не ожидала, что в XXI веке буду наблюдать реальную войну, и чтобы моя страна выступила агрессором в данной ситуации. Я, конечно, такого не могла предположить, меня одолевает ужас. Уезжай, Вадим. Уезжай совсем, пока не поздно».
Таяли драгоценные минуты, а невидимая граница между нами так и не исчезла. Разговор ушёл в другое русло. Она не давала повода, а у меня не хватало смелости взять инициативу на себя – я не был ни бойцом, ни завоевателем. Мы вышли из кафе на вечернюю улицу. Закатное солнце садилось за домами и пылало, отражаясь в окнах. Небо побледнело, лёгкий ветер доносил запах сырой воды от реки. Природе не было дела до наших земных страстей. Я хотел проводить Тамару Николаевну до дома, но она отказалась.
«Зайду в магазин, купить кошке еды», – сказала она.
«Я вам позвоню?», – спросил я почти безнадежно, прощаясь с ней у станции метро.
«Конечно, у всех теперь есть телефоны», – она подошла ко мне вплотную и прикоснулась губами к моей щеке.
В гостинице делать было совершенно нечего. Я решил пройти пару остановок пешком, чтобы хоть как-то убить время. Беззаботная публика слонялась вдоль улиц. С летней террасы ресторана доносилась музыка, и пьяная парочка молодых людей вышла покурить – мужчина с разгорячённым красным лицом обнимал девицу за талию, она смеялась в ответ, затягиваясь сигаретой. Меня охватило чувство такой оглушительной пустоты и тоски, что не было никаких сил. «Такое чувство бывает разве что перед концом», – подумал я. И вдруг мне пришла в голову отчётливое понимание, что всё бесполезно, напрасно: и моё возвращение в Россию, и попытка избавиться от осточертевшей профессии, которую выбрал по настоянию родителей, и сегодняшняя встреча с женщиной своей юности, что, собственно, я ожидал от этой встречи? На что надеялся? Разом всё без исключения оказалось глупым, никчёмным. Мне страшно захотелось зайти в магазин, купить бутылку водки, а потом выпить её в пустой комнате отеля. Забыться тяжёлым сном и ни о чем больше не думать. Но я дал слово покойной матери – не срываться ни при каких обстоятельствах. И не мог его нарушить.