A Love That Never . . .

It had rained all night. But the morning was sunny and gorgeous. The dappled sunlight formed chiaroscuro patterns that appear only in summer. Early birds were chirping, and the air felt clean and fresh. I was on the train, watching tiled and metal roofs, stations, and passersby. Deep inside, my nerves were taut. In a few hours, I would arrive in Moscow and see the woman I’d been in love with since my early youth.

For a moment, I forgot what I was thinking about. I glanced at the everyday life outside the window and listened to my fellow passenger gripe about his own life. But agitation overtook me again. I had once been her student, and the difference in our ages left me no options. Even after I graduated, I couldn’t imagine it. Years later, I became an adult, and other women came into my life. Still, that tincture of love never disappeared. It flared brighter or dimmer, but never faded away completely.

We hadn’t seen each other for a decade. I had lived abroad for many years, but now I was in Russia on a business trip and called the number that had always remained in my address book. We agreed that I would stop by her office—she was still teaching at the university—and then we would go out for dinner. I worried about our upcoming meeting, afraid that I wouldn’t see the person who had lived so long in my imagination. I was much younger than she was, still fairly young and unattached. My various affairs hadn’t damaged me, perhaps because of my inherent ironic stance toward the world, or my endless search for something that could never exist. And in any case, men don’t need to work nearly as hard as women do to maintain their appearance.

She wasn’t beautiful, but her eyes were bewitching, as if concealing a secret. I could still hear the timbre of her voice. As the train rolled on, I looked out at the landscape, washed clean by the rain and now bright with summer sunshine.

My fellow passenger asked, “Would you like some rosehip tea?”

It was just the two of us in the compartment, and he was driving me crazy with the story of his wife’s infidelity and their impending divorce. I turned down the tea. He looked utterly depressed, poured tea for himself into the lid of his thermos, and continued:

“She thought I was at work and brought him to our house. I saw them walking down the garden path and hid myself in a closet to see what would happen. It was an old wooden house, and I could see every detail, just imagine, every detail through the cracks in the door. Loathsome and disgusting!”

The man gulped tea and wiped his eyes with the back of his hand.

“That scene devastated me. I castrated myself and almost succeeded.”

“And then?” I asked, dragging myself out of my thoughts.

“She called the ambulance and the police, for some reason. I spent two months in the hospital. I howled and couldn’t sleep. They shot me up with tranquilizers, and at one point, I became happy. Can you guess why?”

“No clue.”

“Because I was no longer a man.”

“I suppose I would also be glad about that,” I said, in all sincerity.

“Really?”

“Absolutely.”

We were nearing the station. Eager to get out quickly, I grabbed my suitcase and turned to say goodbye to my interlocutor.

“I already know what you want to wish me,” he said. “But it isn’t worth it. There are no good women in the world. Good luck, young man.”

~

At the hotel, I got my key at the front desk, went up to my room, showered, and got dressed. I didn’t need to go to the laboratory until the next day, so I pushed aside all thoughts of work. My job didn’t interest me much anyway. I went up to the mirror several times, looked at my face, combed my hair, straightened my collar—as if I were once again a seventeen-year-old, about to take an oral exam.

I was to be on campus in a couple of hours, as we had agreed on the phone, so I decided to take a walk and clear my head. From the metro station, I walked toward the university park. Nothing had changed since my student days: the same paths lined with apple trees; the same flower beds planted with multicolored begonias. Students were on vacation, so lovers and families had taken over the park. Children’s cries punctuated the silence from time to time.

I sat on a bench near the central fountain next to two men, one of whom was practicing a tune on the guitar. Half an hour passed. The School of Humanities was located in the building’s left wing. A gray-haired security guard copied my passport number. Then I went up to the third floor and knocked on her office door.

“Tamara . . . Tamara Nikolaevna,” I said. My heart was pounding.

“Vadim, my dear boy! How happy I am to see you!”

She rose from her desk. We hugged. I couldn’t take my eyes off her face. She had changed, as we all did. It was hard to say exactly what had changed, though. Perhaps her hair, dyed to hide the gray, or she had gained some weight. But time hadn’t left its mark on her face. She remained the same woman whose free manner and inner strength had captivated me. I kissed her hand and gave her the bouquet of white lilies I’d bought at the florist’s on the way.

~

We called a taxi, and fifteen minutes later, we were sitting in a restaurant on the embankment. It was practically empty. Bored waiters were polishing glassware, and a young man in a white apron stared out the window. I called to him, and having taken two menus from the hostess, he came tripping up to our table with all the insouciance of youth. We ordered, and from the corner of my eye, I saw a singer in a shimmering gold dress and some musicians playing around with their amps.

“Will it be loud?” I asked the waiter.

“We have live music every other day,” he said. “But I can reseat you in the next room over. The music won’t bother you there.”

We moved to the next room, where wooden screens separated tables. The young man brought a bottle of South African wine, which I knew well. At last, we were alone.

“How is it going? Where do you live? I know you were living in Europe, and other than that, I don’t know a thing,” said Tamara.

I told her about my life in France, my move to South Africa, my work in a biochemical laboratory, and sleeping with a rifle by my side in Durban. I spoke of my growing hatred for my job, despite working at it year after year, and of my dream of someday moving to a tropical island and painting. I told her about my mother’s death, about drinking heavily and going to a rehab center, about all the strange fragments of my complicated, messy life. It was hard to fit it all into a couple of hours. I went over it quickly, all the while looking into the dark, deep eyes of the woman sitting across from me.

“What an interesting life you’ve had,” she said.

“Enough material for twenty lives.”

“And you never got married?” she asked.

“I’m afraid I wasn’t made for family life.”

She shook her head. “You were always an unusual student. An artist at heart.”

“Is that what you thought?”

“I noticed things that set you apart from the others. It’s difficult to live with ideas like that.”

I really wanted to say something bold, to talk about my feelings. God knew what was boiling inside me. I could have chalked them up to something from my distant past, but an inexplicable fear held me back in front of this unreadable woman. A momentary lapse, I thought, could ruin everything. Emotions overcame me, but my rational mind told me that even if she thought of me as someone special, it was only as a former student. It was all too late: her youth had passed, and the age gap was vast. What could openness and physical intimacy possibly lead to? There was no reason for her to change her well-ordered life, while mine was pure chaos. The snow-covered peaks looked beautiful only from a distance. What could not be touched would remain mysterious and exquisite.

“Tell me about yourself, Tamara,” I said in a quiet voice.

“Nothing. I’m leaving the university.”

“What? Why?”

She paused, and I could tell that she was mulling over her answer.

“I’ve been at the School of Humanities for almost forty years. Of course, we all make mistakes, but never in my wildest dreams did I imagine that I would be forced to tell my students that war is good and righteous, that killing is part of human nature. Nobody will ever force me to use my life experience, my knowledge, my beliefs to say that, especially to young people who depend on me. After two and a half years of war, it’s been clear that I’m practically alone. Every living being either adapts or perishes. You’re a biologist, so you certainly understand that. It turns out that I can’t compromise. Fear of expressing one’s opinion has turned people into toadies and spies. I don’t want to be like that. So, I’ve decided to leave before someone forces me to.”

I listened, without interrupting.

“I don’t even know your position,” she added, “I can’t be sure you won’t go and report me for what I’ve just said. Forgive me. This is what we’ve come to. Like anyone, I’m afraid, but not sufficiently afraid to bury myself in lies.”

The waiter came to our table to pour the wine, but I signaled that I would do it myself. Choked with emotion, I took her hand. It felt warm. Mixed emotions coursed through me: tenderness, protectiveness, and, for sure, the impossible love that had survived all these years. She didn’t pull her hand away, and I felt a strong desire to touch her tragic, beautiful face. Confused as I was, I couldn’t understand myself; I couldn’t figure out what was happening.

“Tamara, how could you even think that?” I asked, not letting go of her hand.

“Forgive me. It’s despair. I can’t understand how an entire country could lose its bearings,” she said. “I didn’t expect that in the middle of the twenty-first century I’d witness a real war and that my country would be the aggressor. I couldn’t imagine it. I’m horrified. You should leave, Vadim. Get out while you still can.”

Precious minutes slipped away, and the invisible boundary between us remained intact. The conversation went off in another direction. She gave no indication, and I lacked the courage to take the initiative. I was neither a conqueror nor a fighter. We left the restaurant and stepped into the evening. The sun was setting, and it glowed in the windows of the buildings opposite us. The sky lightened, and the smell of the river’s fresh water wafted on the light breeze. Nature couldn’t have cared less about our human passions. I wanted to walk Tamara home, but she refused.

“I’ll stop in the store to buy some food for the cat,” she said.

“May I call you?” I asked, hopeless, as we parted at the metro station.

“Sure, we all have phones now,” she said, stepping close and kissing my cheek.

There was exactly nothing to do at the hotel, so I walked a few stops to kill time. Passersby wandered the streets carefree. Music drifted from the patio of a nearby restaurant, and a tipsy young couple came out for a smoke—the young man, flushed, wrapped his arm around the girl’s waist as she laughed, taking a drag on her cigarette. I was overcome with miserable feelings of emptiness and yearning, which drained all my strength.

You only feel this way just before you die, I thought. And just then I understood that everything was futile: my return to Russia, my attempts to escape the loathed profession I had chosen at my parents’ insistence, even my meeting with the woman of my youth. How the hell had I expected that meeting to turn out? What had I hoped for?

All at once, everything seemed stupid and insignificant. I desperately wanted to go into a store, buy a bottle of vodka, and drink it all in my empty hotel room. But I’d given my word to my mother—not to fall off the wagon under any circumstances. And I couldn’t break that promise.

* * *

Любовь, которая никогда

Всю ночь шёл дождь. А утром вышло солнце, утро было прекрасным. Солнце создавало особую игру света и теней, которые бывают только в летние месяцы. Птицы уже не пели на заре, но воздух ещё сохранил свежесть и чистоту.  Я ехал в поезде, смотрел, как мелькали черепичные и металлические крыши домов, станции, люди, и где-то внутри меня охватывало волнение. Через несколько часов я должен был прибыть в Москву и увидеть женщину, которую любил с юных лет.  Ненадолго мысленно забывшись, я смотрел на обыденность за окном и слушал разговор соседа по купе, жалующегося на судьбу, а потом трепет охватывал меня с новой силой. Когда-то я был её студентом, и наша разница в возрасте не оставляла мне выбора. Даже после окончания университета – об этом нечего было и думать. Много позже, когда я ушёл во взрослую жизнь, и у меня появились другие женщины, меня не покидала эта долгая любовная нота. Она звучала тише или громче, но никогда не покидала до конца. Мы не виделись почти десять лет. До моего возвращения в Россию я долго жил за границей, так сложились обстоятельства, и вот теперь получил командировку в Москву и позвонил по знакомому номеру, который всегда был в моей записной книжке. Мы договорились, что я заеду к ней на кафедру (она всё ещё преподавала в университете), и мы сходим поужинать вдвоём. Меня тревожила предстоящая встреча, я боялся увидеть совсем не того человека, который жил в воображении. Я был серьёзно младше, достаточно молод и всё ещё свободен.  Меня не разрушили прежние отношения, возможно, по причине природной отстранённости, нескончаемого поиска того, что не существует в природе.  И к тому же мужчине не требовалось прилагать столько усилий, чтобы сохранить внешний вид. Она не была красива, но её глаза, её взгляд завораживали, глаза в которых таилось что-то невысказанное. Тембр её голоса звучал во мне. И так я ехал и размышлял, глядя на промытые дождем пейзажи, озарённые летним солнцем.

«Может быть, чаю с шиповником?» – спросил сосед по купе.

Мы ехали вдвоём, и он донимал меня рассказом об измене жены и предстоящем разводе.  От чая я отказался. Сосед выглядел совершенно несчастным и подавленным. Он налил себе чай в крышку от термоса и продолжил:

«Она думала, что я на службе и привела его в дом. Я видел, как они шли по садовой дорожке, спрятался и решил посмотреть, что же произойдёт, и всё это время просидел в чулане. Дом бревенчатый, старый, сквозь щели в дверях мне было видно каждую деталь, представьте, каждую деталь её измены. Как низко и отвратительно!»

Мужчина сделал глоток и вытер глаза тыльной стороной руки.

«Меня эта сцена полностью разрушила, я решил, что лишу себя всех мужских признаков и почти сделал это».

«И что же?» – спросил я, отвлекаясь от своих мыслей.

«Она вызвала скорую помощь, полицию зачем-то. Я пролежал почти два месяца в больнице. Выл, не спал по ночам. Мне кололи сильные транквилизаторы, и в один момент я обрадовался, знаете чему?»

«Не представляю».

«Что больше не мужчина».

«Наверное, я бы тоже в некотором смысле был этому рад», – сказал я, нисколько не лукавя.

«Правда?»

«Не сомневайтесь».

Мы подъезжали к вокзалу. Я торопился выйти на воздух, взял с верхней полки дорожный саквояж и хотел попрощаться с собеседником.

«Наперёд знаю, что вы хотите пожелать. Но не стоит. Никаких добрых женщин не существует. Всего вам хорошего, молодой человек».

Я взял ключи внизу на стойке регистрации, поднялся в номер, принял душ и переоделся. В лаборатории нужно было быть завтра, и я отбросил все мысли о работе. Она меня не очень интересовала. Несколько раз я подходил к зеркалу, разглядывал своё лицо, поправлял волосы, ворот рубашки – будто снова превратился в семнадцатилетнего юношу, который собирается на экзамен. Через два с небольшим часа я должен стоять на пороге университета, как мы условились по телефону, поэтому решил немного прогуляться и привести голову в порядок. От метро пошёл пешком по направлению к университетскому саду. Ничего здесь не изменилось с моих студенческих времён. Всё те же аллеи со старыми яблонями и клумбы, засаженные пёстрыми бегониями. Студенты ушли на каникулы, по саду ходили влюблённые и семейные пары, крики детей прерывали тишину время от времени. Я присел у центрального фонтана на скамью, рядом с двумя парнями, один из которых наигрывал мотив какой-то песни на гитаре. Так прошло около получаса. Кафедра гуманитарных дисциплин находилась в левом крыле здания, седовласый охранник переписал мои паспортные данные, после чего я поднялся на третий этаж и постучал в дверь.

«Тамара…Тамара Николаевна», – сказал я. Сердце моё билось.

«Вадим, мальчик мой! Как я рада тебя видеть!»

Она встала из-за письменного стола. Мы обнялись. Я не мог оторвать взгляда от её лица. Она изменилась, как меняемся все мы, нельзя точно сказать, что именно изменилось в ней, цвет волос, за которым скрывалась седина или слегка располневшая фигура.  Но время так и не сломало её образ, она всё ещё оставалась той женщиной, которая так потрясла меня своей свободой и внутренней силой. Я поцеловал ей руку и подарил букет белых лилий, купленных заранее в цветочной лавке. Мы вызвали такси и через четверть часа сидели в кафе у набережной. Зал был почти пуст, скучающие официанты лениво протирали бокалы, парень лет двадцати в сером фартуке смотрел в окно. Я окликнул его, и парень, прихватив с дежурного столика два меню, с беззаботностью, свойственной юнцам, подскочил к нам. Мы сделали заказ, и я мельком бросил взгляд вглубь зала, где певица в золотом, переливчатом платье и несколько музыкантов суетились у сцены, проверяя аппаратуру.

«Здесь будет громко?» – спросил я официанта.

«У нас по нечетным дням живая музыка. Но я могу пересадить вас в соседний зал. Музыки там не будет слышно», – ответил парень.

Мы перешли в соседнее помещение, столики там были ограждены друг от друга деревянными ширмами. Парень принес бутылку южноафриканского вина, в котором я прекрасно разбирался. Наконец-то мы остались одни.

«Как ты? Где? Знаю, что ты жил в Европе, а больше не знаю о тебе ничего», – сказала Тамара Николаевна.

Я принялся рассказывать о своей жизни во Франции. О переезде в ЮАР, о работе в биохимической лаборатории, о том, как я спал с винтовкой у кровати в Дурбане. О растущей ненависти к своей работе, как продолжал на неё ходить из года в год, мечтая когда-нибудь уехать на океанические острова и заняться живописью. Я рассказывал о смерти матери, о том, как долго и беспробудно пил и пролежал в клинике с алкогольной зависимостью. Обо всех странностях моей сложной и запутанной жизни. Сложно было уместить прожитое в несколько часов отведённого времени. Я торопился, глядя в тёмные, глубокие глаза женщины, сидящей напротив.

«Какая у тебя интересная судьба», – сказала она.

«Хватит на двадцать жизней».

«Ты так и не женился?» – спросила она.

«Боюсь, я не создан для семейной жизни».

Она покачала головой.

«Ты всегда был особенным учеником. И художником по натуре».

«Вы так считали?»

«Я замечала в тебе то, что не было у других. С такими взглядами тяжело жить».

Мне очень хотелось добавить несколько смелых фраз, рассказать о своих чувствах – бог знает, что происходило внутри меня. В конце концов, можно было сослаться на далёкое прошлое, но меня сдерживал необъяснимый страх перед женщиной, которая временами умела быть совершенно непроницаемой и непонятной. Мгновенный порыв, который, возможно бы, всё испортил. Эмоции захлёстывали меня, а разум твердил о том, что если она и относилась ко мне особенно, то не более чем как к бывшему ученику. Всё было слишком поздно: её молодость ушла, временной разрыв велик, да и к чему могли привести мои откровения и физическая близость, случись она вдруг между нами?

Менять свою устоявшуюся жизнь ей было незачем, а моя представляла из себя хаос, и в конечном счёте, все самые сверкающие снежные вершины остаются таковыми только на расстоянии, всё самое загадочное и прекрасное – в недосягаемости.

«Расскажите о себе, Тамара Николаевна», – сказал я тихим голосом.

«А нечего рассказывать, я ухожу со службы».

«Как? Почему?»

Она выдержала паузу, было видно, что она обдумывает ответ.

«Я проработала почти сорок лет на кафедре гуманитарных наук. Конечно, все мы совершаем ошибки, но никогда мне не могло прийти в голову, что я буду вынуждена говорить своим студентам, что война – это хорошо и правильно. Что убивать естественно для человеческой природы. Никогда и никто меня не заставит использовать мой жизненный опыт, мои знания и убеждения, чтобы доказать обратное. Тем более молодым людям, которые от меня зависят. За два с половиной года войны стало понятно, что я осталась практически в одиночестве. Каждое живое существо или приспосабливается к среде обитания, или погибает. Ты биолог, и должен понимать эту истину. Оказалось, что я не могу приспособиться. Страх высказать своё мнение превращает людей в подлецов и доносчиков. А я не хочу быть ни тем, ни другим. Поэтому приняла решение уйти, чтобы не дожидаться часа, когда у меня не останется выбора».

Я слушал её, не перебивая.

«Видишь ли, я даже не знаю твою позицию. Не могу быть уверена, что не пойдёшь и не донесёшь на меня за эти речи. Прости. Вот до чего мы дожили. Как живому человеку мне, конечно, страшно. Но не настолько, чтобы погрязнуть во лжи».

Официант подошёл к нашему столику, налить вина, я подал знак, что сделаю это сам. В смятении взял её руку в свою, мне она показалась необыкновенно горячей. Мной владели смешанные чувства: нежности, мужского покровительства и да, несостоявшейся за долгие годы, невозможной любви.  Она не отнимала руки, и мне страшно хотелось прикоснуться к её трагичному, прекрасному лицу.  Я запутался и не понимал себя, не понимал, почему и зачем всё так происходит.

«Тамара Николаевна, как Вы могли подумать?» – спросил я, не отпуская её.

«Прости ещё раз. Это отчаяние. Не понимаю, как могло случиться, что разум потеряла целая нация», – сказала она. «Не ожидала, что в XXI веке буду наблюдать реальную войну, и чтобы моя страна выступила агрессором в данной ситуации. Я, конечно, такого не могла предположить, меня одолевает ужас. Уезжай, Вадим. Уезжай совсем, пока не поздно».

Таяли драгоценные минуты, а невидимая граница между нами так и не исчезла. Разговор ушёл в другое русло. Она не давала повода, а у меня не хватало смелости взять инициативу на себя – я не был ни бойцом, ни завоевателем. Мы вышли из кафе на вечернюю улицу. Закатное солнце садилось за домами и пылало, отражаясь в окнах. Небо побледнело, лёгкий ветер доносил запах сырой воды от реки.  Природе не было дела до наших земных страстей. Я хотел проводить Тамару Николаевну до дома, но она отказалась.

«Зайду в магазин, купить кошке еды», – сказала она.

«Я вам позвоню?», – спросил я почти безнадежно, прощаясь с ней у станции метро.

«Конечно, у всех теперь есть телефоны», – она подошла ко мне вплотную и прикоснулась губами к моей щеке.

В гостинице делать было совершенно нечего. Я решил пройти пару остановок пешком, чтобы хоть как-то убить время. Беззаботная публика слонялась вдоль улиц. С летней террасы ресторана доносилась музыка, и пьяная парочка молодых людей вышла покурить – мужчина с разгорячённым красным лицом обнимал девицу за талию, она смеялась в ответ, затягиваясь сигаретой. Меня охватило чувство такой оглушительной пустоты и тоски, что не было никаких сил. «Такое чувство бывает разве что перед концом», – подумал я. И вдруг мне пришла в голову отчётливое понимание, что всё бесполезно, напрасно: и моё возвращение в Россию, и попытка избавиться от осточертевшей профессии, которую выбрал по настоянию родителей, и сегодняшняя встреча с женщиной своей юности, что, собственно, я ожидал от этой встречи? На что надеялся? Разом всё без исключения оказалось глупым, никчёмным. Мне страшно захотелось зайти в магазин, купить бутылку водки, а потом выпить её в пустой комнате отеля. Забыться тяжёлым сном и ни о чем больше не думать. Но я дал слово покойной матери – не срываться ни при каких обстоятельствах. И не мог его нарушить.